15.ip-51-83-99.eu

404

Page Not Found

The page you were trying to reach does not exist. Or, maybe it has moved. You can start again from home or go back to the previous page.
Нам важно знать наши корни
 

Русская Община

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Начало Публикации Нам важно знать наши корни

Нам важно знать наши корни

E-mail Печать

 

Фрагмент доклада свящ. Георгия Кочеткова «Каждый дюйм весны был нами измерен и возлюблен» (С.Н. Булгаков. Автобиографический очерк). Наша традиция общинно-братской жизни и ее внутреннее развитие», прочитанного на ХХ Преображенском соборе братства 16 августа 2009 г.

 

Давайте вспомним времена общины учеников Христовых, которая была одновременно и неиерархической общиной, и братством апостолов. Книга Деяний рассказывает нам, что все они после Воскресения и Вознесения Спасителя и после сошествия Святого Духа пребывали вместе с новоуверовавшими тысячами людей в учении апостольском, в общении, в преломлении хлеба и в молитвах, что они единодушно собирались по домам почти каждый день, благодарили за дары Христовой любви, за Его обещание прийти и не замедлить, благодарили и за сам дар Святого Духа. Чаще всего в Евангелии говорится о двенадцати учениках — и это то, что может быть прообразом христианской общины, а иногда говорится о семидесяти учениках, что, безусловно, может служить прообразом христианского братства. Апостол Пётр, не колеблясь, говорил: «Братство любите» — не потому что не было любви, а потому что любви всегда не хватает, и нет предела этой любви. «Братство любите» — это значит восходите от силы в силу, не оборачиваясь назад, не опуская рук при трудностях, согрешениях и неудачах, это призыв вперёд, к Царству Небесному. Братство в таком контексте, конечно, могло быть тождественно самой раннехристианской общине, той, которая состояла из первых тысяч человек. Но оно могло быть и не тождественно ей. В нём, в этом братстве, ещё не было иерархических отношений. Были старшие и младшие, были более уважаемые и почитавшиеся столпами, как говорит о некоторых апостолах из двенадцати апостол Павел, а были другие, но в таких братствах всегда была церковность, и значит, с одной стороны, универсальность и соборность, а с другой — личностность. Каждый человек был бесконечно ценен, важен — для всех, как для Бога, так и для церкви, для братства и общины. В этом братстве всегда была ответственность за Бога и Его дело, хотя почти не было тех выявленных границ, которые позволяли бы чётко требовать ответственности от членов церкви, живущих на земле, в истории. Была ответственность за всех в церкви и за всё в ней. В этом выражалась ответственность за Бога и Его дело, а Его делом, как вы помните, в первую очередь было дело свидетельства тем, кто ещё не уверовал, но был уже призван к вере.

По милости Божьей недавно нами была открыта и осознана общинно-братская экклезиология1 , которая в чистом виде существовала в христианской истории только в очень древние первоначальные времена — в первом веке и в первой половине второго века, и уже лишь отчасти до третьего — начала четвёртого веков. Постепенно в середине второго века сложилась евхаристическая экклезиология с присущим ей поместно-приходским принципом. А за евхаристической экклезиологией в пред-«константиновский» период церковной истории (с середины III века) последовала экклезиология поместно-приходская. Вместе с возникновением принципа обязательной поместности и «должностной» иерархичности в церкви в то же самое время возникло новое представление, а затем и учение о церковных таинствах, о догматах и канонах. И всё это — под сильным влиянием или римского права, или законничества несколько ветхозаветного плана. В то же самое время в церкви возникает канон книг Священного писания Нового завета и Ветхого завета, возникает в христианской среде и канон церковного собрания, в том числе епископских соборов, возникают отдельные места евхаристических церковных собраний — христианские храмы, возникает новая индивидуалистическая или даже дуалистическая аскетика и антропология, новое чётко зафиксированное богослужение (богослужение, которое практиковало первое поколение христиан, как вы помните, было традиционным, но содержало в себе очень много свободных форм).

С IV века постепенно стало складываться разделение между посвящённой иерархией и непосвящёнными мирянами, которых понимали как людей мирских или житейских. Для первых христиан такое разделение было бы немного странным, они бы его не приняли. Но жизнь менялась. Возникло разделение и между христианами, разделёнными на иерархию и мирян, и харизматиками, а также возникло не различение, а именно разделение трёх типов границ церкви, соответствующих трём принципам, выраженным уже в первые века христианства: «где Христос (или Дух Святой, или Святая Троица), там и Церковь»; «где Евхаристия, там и Церковь»; «где епископ, там и Церковь». К сожалению, со временем возникло разделение и между православными и неправославными христианами — причём неправославными, которые при этом не могли быть отождествлены с еретиками в древнем смысле слова. Древняя Церковь всего этого не знала. Со временем всё больше расстраивалось единство трёх главных законов христианской жизни: закона (правила) веры, закона (правила) молитвы, закона (правила) жизни. Lex credendi, lex orandi и lex vivendi всё больше и больше отходили друг от друга.

По мере исчерпания «константиновского» периода церковной истории, ещё с конца XVIII века, на христианском Востоке всё больше стали вспоминать о христианском общении и христианском братстве (на Западе проходили аналогичные процессы, но немного в иных формах и с иными, своими, проблемами). В этом движении на первом месте были некоторые монастыри, старцы и светские (но не мирские) ревнители древнего благочестия и пророческих даров. Именно они в первую очередь вспомнили о христианском общении и братстве. И эти ревнители, надо заметить, нередко были связаны судьбой с неправославными народами, традициями и культурами (достаточно вспомнить переводивших неправославных авторов свт. Тихона Задонского в России или св. Никодима Святогорца (Агиорита) в Греции, в Элладе).

Говоря об этом, вспомним св. Паисия Величковского, знаменитого украинского и молдовского старца, а в России — святых оптинских старцев. Здесь же я бы упомянул А.С. Пушкина и А.С. Хомякова. Очень важно помнить и опыт преп. Серафима Саровского и старцев и стариц «беседников» на Средней Волге и Южном Урале, воплощавших серафимовский идеал «монастыря в миру», руководимого харизматическим духовным отцом-старцем. Этот новый живительный идеал, как известно, вдохновлял и Фёдора Михайловича Достоевского, а затем, в начале XX века, о. Валентина Свенцицкого и, уже в эмиграции, — архиеп. Сан-Францисского Иоанна (Шаховского). Позже идеал и принцип «монастыря в миру» плавно перетёк в более соответствующий общинно-братской экклезиологии принцип «иночества в миру» всех верных2 .

Я называю не вообще всех, кто имел отношение к этим движениям — во всех церквах, во всех народах, во все времена — а самые значимые для нас с вами имена, тех, кто сыграл особо важную роль именно в нашей с вами жизни.

Особое значение для Русской православной церкви, как мы с вами хорошо знаем, имел период мощного внутреннего созревания и духовного подъема в конце XIX — начале ХХ вв. Кроме наследников церковного идеала и принципа «монастыря в миру» и идеала харизматического «прозорливого», т.е. пророчествующего, старчества в Русской церкви того времени были хорошо известны возрождавшие регулярное причастие и общую исповедь св. Иоанн Кронштадтский и еп. Таврический Михаил (Грибановский), который в своих «Письмах» 20 декабря 1893 г., в частности, писал, что его внутренняя цель — «всё делать по любви к человеку и Богу, к чему бы этот долг ни привёл». Заметьте, здесь он почти революционно и сознательно на первое место ставит человека, не в подражание западным гуманистам, а потому что это была выстраданная им самим потребность, внутренняя потребность жизни. Внешнюю цель свою владыка Михаил (Грибановский) определил так: «всюду, где только можно, насаждать царство любви и гармонического развития личности в духе при помощи Христа». Причём он тут же добавил, что «в этом в сущности разрешается всё православие, все его догматы, вся его этика, все таинства, все обряды, вся жизнь… В проведении такого православия в жизнь частную, семейную, общественную и государственную — вся наша практическая задача, — говорил он. — В братском союзе сочувствующих и отдающихся всецело этой задаче людей - самый верный задаток обновления православно-русской жизни!» Наконец в этом письме владыка Михаил пишет: «Придётся ли их, — т.е. эти практические идеалы, — осуществлять легальным путём или путём протеста сверху или снизу — всё равно. Почему-то предчувствуется, — добавляет он, — что Бог приведёт скоро к последнему», т.е. к протесту. Он не верил, что само собой всё разрешится к лучшему. И он в конце концов говорит: «Но наше дело не рассуждать о том, что неизвестно, наше дело быть готовым к нему»3. Как недалёк он был от правды, в те-то годы, когда ещё не очень-то пахло революцией. И как мало кто мог его услышать.

Большое значение в начале ХХ в. для церкви имели труды замечательного русского экклезиолога и канониста Н.П. Аксакова, который в большинстве народа Божьего снова увидел не столько мирян, сколько царственное священство, способное и призванное свыше прямо участвовать в церковном управлении, в евхаристической молитве и церковной проповеди. Позже эти мысли блестяще развили в парижском Свято-Сергиевском институте, и прежде всего там это сделал открывший евхаристическую экклезиологию протопресв. Николай Афанасьев, а также деятели русского евхаристического возрождения, в том числе о. Сергий Булгаков, основатель Sainte-Serge и создатель братства «София».

В само понятие и осуществление христианского общения и братской любви очень много внесли великие русские религиозные философы и мыслители: Н.А. Бердяев и о. Сергий Булгаков, о. Павел Флоренский, о. Георгий Флоровский и многие другие.

Конечно, особо важными для нас и нашей церкви были проросшие ещё до 1917 года, а после него бурно пошедшие в рост побеги христианских общин и братств. Здесь более всего выявилось искание не просто потенциальной или символической, но именно реальной полноты христианской, евангельской жизни, нередко утрачиваемой в церкви в ходе истории и в личности верующего человека по мере проживания им своей земной жизни как своей личной судьбы. Создатели общин и братств всегда вдохновлялись Священным писанием, апостольским преданием, историей древней церкви и памятью о сыгравших свою значительную роль православных братствах, боровшихся с унией в XVI-XVII вв. на Украине, в Белоруссии и в Литве.

В первую очередь здесь надо упомянуть Крестовоздвиженское трудовое братство Николая Николаевича Неплюева в Черниговской губернии под Сумами и московские общины уже канонизированных оо. Алексия и Сергия Мечёвых. Не случайно именно мечёвские общины связывались с историческими покаяльными духовными семьями и именно в них были возрождены общинные агапы, связанные не с тем или иным традиционным ритуалом, а с евхаристической жизнью самой общины. Не случайно с о. Алексием Мечёвым были тесно связаны и святые оптинские старцы, а также огненный русский пророк и апостол ХХ века Николай Александрович Бердяев. Сами о. Алексий и о. Сергий Мечёвы, как, по сути, и сам Николай Николаевич Неплюев, были милостью и благодатью Божьей подлинными церковными старейшинами, как бы «пресвитерами» в изначальном смысле этого слова и служения и подлинными старцами для своих подопечных. Именно такого рода церковное старшинство имеется до сих пор у самарских «беседников».

Интересно, что все общины и братства такого типа нередко были тесно связаны с тем или иным храмом, но не отождествляли себя с приходом и могли существовать независимо от него, как и от храма, в любом месте в любое время. Поместно-приходской принцип жизни в них, как правило, был преодолён. При этом евхаристия, становясь одним из действительно центральных моментов общинно-братской жизни, быстро приобретала новые черты, включая всё то, что уже было осознано в нашей церкви как недостающее в евхаристическом служении обычного, приходского типа. Об этом ярко писал ещё летом 1917 года в Киеве будущий священник и мученик за Христа Анатолий Жураковский — вспомним его статью «Литургический канон теперь и прежде», где в заключение он провидчески предрёк:

«Только религиозное, мистическое объединение душ и сердец не только в сфере внешних отношений, но в самых глубинах чувства и воли, будет началом нашего возрождения, — говорит он. — Быть может, наши современные приходы, как мы их знаем, окажутся даже неспособными к такому возрождению. Ведь они состоят ныне из лиц, связанных друг с другом только общностью храма и местожительством, но религиозно чужих друг для друга. <…> Быть может, как это ни горько, лишь немногие приходы и лишь в некоторых частях окажутся способными к творческому возрождению. Другие же или будут прозябать по-прежнему в маразме безжизненности, или же загорятся каким-либо другим, вовсе не религиозным огнем, — предупреждал о. Анатолий. - Поэтому, быть может, лучший путь к объединению — не путь возрождения приходов, а путь организации внеприходских братств, братств, в которых объединятся те, в ком уже есть зародыш религиозного устремления друг к другу, зародыш Христовой любви, объединятся во главе с пастырями, которых сами изберут и признают своими руководителями. В братствах возродится первая, оставленная церковью любовь, христианство просветит своим светом всю полноту жизненных связей и отношений, расширится, заполнив собою всё, не оставив ничего языческого и безблагодатного. Как магнит извлекает пылинки железа из кучи земли, так братства привлекут к себе из разрушенных приходов всё еще сколько-нибудь жизнеспособное. В них переплавится церковное тело и сделается вновь живым, трепетным, исполненным новыми силами и новой красотою. И вот тогда именно из недр таких объединенных в любви братств и вырвутся новые молитвы, потекут новые, ещё не слыханные миром, слова. В пределах братств литургия зазвучит совсем иначе, не так, как звучала она теперь в храме, где ей внимают распылённые и «уединённые» души; там откроется вся её божественная красота и вместе её оскудение, рождённое веками того «окамененного нечувствия», в котором мы все пребывали». Это пишет молодой человек, почти юноша, только что вернувшийся с фронтов Первой мировой войны, и, напоминаю, ещё до октября 1917-го года.

Именно потребность в общинно-братской жизни привела и преподобномученицу великую княгиню Елизавету Фёдоровну к идее возродить во всей церкви чин дьяконисс, что начал делать ещё свт. Филарет Московский в середине XIX века, а в Греции позже — и св. Нектарий Эгинский. Это дело Елизавета Фёдоровна начала со своей московской Марфо-Мариинской обители, подобной не столько монастырю, сколько общине или братству, точнее, сестричеству. Вспомним, что именно сестричество, а не монастырь, хотел видеть в Дивеево и преп. Серафим.

Естественно, что параллельно с этим рос в церкви интерес к возрождению настоящей миссии и катехизации, а также к устроению новой системы христианского просвещения и образования, в том числе детей и молодёжи. Большую роль здесь сыграли устроенные бароном Николаи и Владимиром Филимоновичем Марцинковским русские христианские студенческие кружки по изучению Евангелия и вообще Священного писания. Эти кружки стали большой частью того семени, из которого потом в Париже, и вообще в Западной Европе, в эмиграции выросло замечательное Русское христианское студенческое движение, которое в каком-то виде существует и до сих пор.

Всё это привело пусть и не всю Россию и не всю Русскую церковь, но лучшую её часть к глубокому устремлению к задаче преображения и оцерковления всей жизни, к задаче церковного обновления и возрождения, задаче воцерковления жизни мира и человека. Это произошло как раз к 1917 году, но именно в это время схлестнулись светлые силы, собравшиеся летом этого года на Московский собор, и тёмные силы, вылившиеся в революционные волнения в феврале и октябре этого года.

Собор 1917-1918 гг., несмотря ни на что, стал поворотной вехой русской, да и не только русской, церковной истории. Жить в церкви по-старому уже было невозможно ни по внутренним, ни по внешним причинам. Для нашей церкви заканчивался «константиновский» период её истории. Св. патриарх Тихон после революции 1917 года пытался опереться на общины и братства, но сил у них было ещё недостаточно. Однако их число, несмотря на сопротивление советской власти, постоянно росло, особенно в таких центрах как Москва, Петроград, Киев и Великий Новгород. К прежде существовавшим прибавились братства и общины вокруг многих «непоминающих» священников, т.е. тех, кто отказался поминать заместителя патриаршего местоблюстителя — митрополита Сергия, а также в Москве — община о. Сергия Савельева, в Петрограде — община о. Иоанна Егорова и Александро-Невское братство (даже содружество братств), в Киеве — общины о. Анатолия Жураковского, архим. Спиридона (Кислякова), а также Глаголевых, в Великом Новгороде — братство и общины викарного еп. Череповецкого Макария (Опоцкого) и многие другие. Практически все деятели общинно-братского движения в церкви закончили свою жизнь как мученики и исповедники веры, многие канонизированы или ждут своей канонизации.

Интересно, что в первой половине XX века по воле Божьей общинно-братское движение начинает зарождаться и развиваться и в других странах и церквах. Одновременно с РСХД (Франция) благодаря о. Иосифу Трифе возникает «Воинство Господне» (Румыния). После Второй мировой войны рождаются всеправославное братство молодёжи «Синдесмос», греческие братства «Зои», «Сотир» и др. В католичестве после войны и особенно после II Ватиканского собора возникают движение фоколяров, братство Сант-Эджидио, монастырские общины в Тэзе и в Бозе, братство блаж. Шарля де Фуко, общины Жака Лёва и Жана Ванье и т.д. Новую реальность и новый опыт общин и братств признали папы Павел VI и Иоанн-Павел II. В протестантизме удивительно глубоко и ярко писал о братско-общинной жизни исповедник веры пастор Дитрих Бонхёффер.

О подвиге христианского общения напоминают и своими творениями, и своей жизнью многие наследники русского христианского возрождения: сщмц. дьяконисса Мария (Скобцова), епископ Пражский Сергий (Королёв), прот. Василий Зеньковский, прот. Георгий Флоровский, протопресв. Александр Шмеман и прот. Иоанн Мейендорф. Об этом же говорили в своих трудах митрополиты Антоний Сурожский и Иоанн (Зизиулас) и многие другие.

Таким образом, к концу ХХ века вся Церковь Христова стала вспоминать, что она есть и должна быть Церковью Духа Святого. Она устремилась к новому общению, которое по-новому выражает любовь к Богу и ближним через общины и братства, через общинно-братскую жизнь, которая есть особого рода «иночество в миру». Можно даже сказать, что вся Церковь желает общинно-братской жизни, которая её по-новому высветляет и объединяет.

Вот первая часть моего доклада. То, о чем я говорил, помогает нам видеть, как наше движение укоренено в традиции, позволяет нам быть совершенно уверенными в том, что мы не самозванцы. Да, мы это знаем внутри себя, но тот или иной человек может ошибиться, как часто это бывало в истории. Поэтому-то нам важно знать наши корни, и я постарался напомнить о них.

1. Термин «общинная экклезиология» впервые прозвучал в 2001 г. на заседании Синодальной богословской комиссии из уст профессора-протопресвитера Виталия Борового

2. Достаточно вспомнить работу архиеп. Иоанна (Шаховского) «Белое иночество».

Кифа №11(101), сентябрь 2009 г.

Источник материала.

 
Loading...

Друзья сайта

Всеправославная социальная сеть

Молодёжный сайт

Баннер ОКВ СкР

Интернет-магазин ДЕЛОКРАТ

Православные МО

Мы в сети

[info]rusobschina в Живом Журнале

Наша группа ВКонтакте


ВЫЖИВАЕМ

Русский образ

Белая Русь
Image Detail
01
Image Detail
852
Image Detail
Слава Богу ...
Image Detail
Военный пла...
Image Detail

Яндекс цитирования